saskova7, mat. do Gogola, gogol, Nowy folder
[ Pobierz całość w formacie PDF ]
Т.В. Саськова ГОГОЛЬ И РЕМИЗОВ: ОТ МИРГОРОДСКОГО ГУСАКА ДО ПАРИЖСКОЙ КОНСЬЕРЖКИ * Известно, что наиболее близкими А.М. Ремизову писателями были Гоголь и Достоевский. Это те «великие спутники», с кем он ощущал нерушимое единство, творческое родство. Включенность в культурное пространство русской классики особо ценилась в эмиграции, где она становилась основным инструментом выживания, залогом сохранения и острого переживания русской интеллигенцией собственной самоидентичности. Культурная традиция – едва ли не единственная опора в чуждом мире, в условиях, когда, по словам Л.Г. Андреева, менялась жизнь стремительно и радикально – к середине ХХ века не осталось никаких следов от той хотя бы относительной социальной устойчивости, которая наблюдалась в начале столетия, в пору «belle é poque» 1 . Эти строки – из книги о Сартре, экзистенциализме, Франции – одном из важнейших центров русской эмиграции, для которой крушение «относительной устойчивости» пришлось на первую мировую, Октябрьскую революцию, гражданскую войну. Теперь беженцы ощущали зыбкость, шаткость, неустойчивость «мира плесени» в центре Европы. На пути к середине столетия, в 30-40-е годы, создавалось одно из примечательных произведений А.М. Ремизова (оно завершено как раз в 1949 г.) –автобиографическое повествование «Учитель музыки» с выразительным подзаголовком «Каторжная идиллия». Здесь парижские мытарства главного героя – Корнетова, под маской которого скрывался автор, именуются вольным пленом, «пропадом». Как всегда у Ремизова, в произведении осуществлен сложный жанровый синтез: бытовые зарисовки, обрывки воспоминаний, «переплески из сна в явь», былички, легенды перемежаются эссеистическими отступлениями, размышлениями о русских писателях. На страницах книги то и дело упоминаются имена классиков, предметом споров, обсуждения, рефлексии становятся все великие предшественники: Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, Тургенев, Лесков, Салтыков- Щедрин… Но все же чаще других вспоминается Гоголь, «посвященный», «очарованный» и чарующий «своим волшебным вийным словом» 2 , «современнейший писатель», к которому, как замечает Ремизов, «обращена душа новой возникающей литературы и по слову и по глазу» 3 . Гоголевские сюжеты, образы, персонажи оказываются призмой, сквозь которую воспринимаются и осознаются события эмигрантской жизни у Ремизова, ибо, с его точки зрения, «чары гоголевского слова необычайны, с непростым знанием пришел он в мир» 4 . Одна из таких житейских историй, осмысленных через Гоголя, поведана в третьей части книги, в главе «Zut». Странное происшествие, пережитое Корнетовым, трактуется как некая параллель миргородским событиям, приведшим к злополучной ссоре Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем. При этом для Ремизова важен сам гоголевский механизм сотворения реальности, в которой обыденная повседневность оборачивается фантасмагорией, мороком, «наваждением чудовищного глаза»; устойчивый, даже неподвижный быт превращается в хаос, нелепицу; весомый, наглядный, осязаемый предметный мир пугает своей призрачной миражностью. Таким увидели и оценили Гоголя символисты еще в начале века 5 , так прочитывал Гоголя Ремизов, соприкасавшийся и с символизмом, и с авангардом, а в эмиграции – и с экзистенциализмом. Таков мир Гоголя – эта сумятица, слепой туман, бестолковщина, тина мелочей. И вот изволь «объяснять» по природе необъяснимую запутанную и перепутанную чепуху. Мысли идут по зацепкам наперекор и мимо логической целесообразности: сцепление образов и суждений неожиданно < … > Все совершается без «потому» и уж никак непредвиденно 6 . «Мимо логической целесообразности», вопреки здравому смыслу катятся события в «Учителе музыки», и банальная, на пустом месте разыгравшаяся стычка Корнетова с консьержкой превращается в кошмарное наваждение, «оскал» абсурдного мира. И все происходит неожиданно – «без потому». Непредвиденность, странность событий подчеркнута тем, что начинается рассказ с недоумения приятеля Корнетова, внезапно узнавшего, что тот съехал с квартиры, не оставив адреса. Загадочное исчезновение необъяснимо: Но какая нечеловеческая сила могла поднять и погнала его с насиженного места: я знаю, ни на что не жаловался, ему очень нравилось место, да и контракт, срок еще не кончился, а и кончится, можно продлить: 3-6-9. Чудеса! 7 Недоумение усиливается, вопросы множатся, бессмысленность таинственного переезда становится все более очевидной по мере того, как приятель узнает, насколько невыгодной и неудобной оказалась новая квартира – и дальше, и неуютней, и дороже. От общего знакомого стало известно, что Корнетов выдержал тридцатидневную осаду от консьержки и, потеряв последнее терпение, вынужден был бросить обжитую квартиру и уехал куда попало < … > но неужели из-за консьержки стоило переезжать? – какая ерунда! 8 Оказывается, всему виной одно слово, да и то – непроизнесенное. Консьержка рано утром занесла Корнетову книгу – давно и нетерпеливо ожидавшийся им новый перевод «Дон- Кихота». Сверток оставил накануне его приятель, якобы в 11 часов вечера. «Onze heures du soir?» – переспросил Корнетов. Это невинное уточнение оказалось роковым и повлекло за собой исступленные, яростные преследования со стороны консьержки, впавшей в мрачное неистовство из-за будто бы сказанного при получении книги слова «zut» (зют). Корнетов кое-как вышел. Он очень хорошо помнит, что единственное, что он спросил консьержку, взяв Дон-Кихота,–«onze heures du soir?» – («в одиннадцать вечера?») и как из этих слов вышло «zut» – непостижимо, и что значит этот «zut»? 9 Герой вынужден предпринять немало усилий, чтобы доискаться: что же это за словечко такое, способное вызвать бурю ненависти и умопомрачительного гнева, когда видно только сжатые кулаки и глаза, готовые оловом выплюнуться – такое было у нее исступление < … > она кричит, будто когда она подала мне книгу, я сказал: «zut». – «Зют!» - повторяю я, но что такое «зют», я этого не говорил!» И прошу: «напишите мне это слово, я его в первый раз слышу». – «Vous é tes menteur! vous ê tes menteur!» – и уж не кричит, а взвизгивает и таким взвизгом, что будь у нее под руками ключ или совок или еще что, долбанула бы 10 . Когда-то невольно вырвавшееся в споре слово «гусак» стало причиной смертельной вражды и разорительной тяжбы двух миргородских соседей-приятелей. Незначительный повод неизвестно как породил катастрофические последствия. Ведь Иван Никифорович не собирался ссориться с Иваном Ивановичем, не хотел его оскорбить, сам не понимал, как и почему с языка слетел этот «гусак», поразивший собеседника в самое сердце и погрузивший его в омут слепой ярости и злобной ненависти. Непомерность эмоциональных реакций, их несоответствие реальной ситуации подчеркивают абсурдность бытовой повседневности, которая порождает чудовищные миражи, подтверждение чему – судебные иски героев. Всемогущество слова, его разрушительная сила, его способность явить демонизм обыденности, обнаружить ирреальное в наиреальнейшем житейском потоке и взорвать его – вот линия преемственности от Гоголя к Ремизову¸ заявленная и подчеркнутая в «Каторжной идиллии». Гоголь, для которого в этой неизбывной мороке, застилающей глаза пеленой < … > единственный проводник из единственного реального мира, не с неба, где столько же дряни, как и на земле, а оттуда из подглубинной над-глуби – звук – окликающий в тишине безоблачного дня голос; Гоголь, которому открылся этот полдневный таинственный голос, сам своей волей пустил гулять в этот мир наваждений двухсложное «гу-сак» – слово, разделяющее неделимое «друг», думал ли он когда, что Париж… «размен и ярмарка Европы» < … > его Париж станет свидетелем и местом явления необычайного и самого несообразного для трезвого неумствующего ума: односложное, как «цыц», пустяковое зубное «зют»… вдруг прозвучит…как камешек, брошенный оттуда, воспламенит лютейшую ненависть у «ослышавшегося» и отчаянный страх у того, кто «не дослышав» переспросил: «в 11 вечера?» 11 . «Гусак» совершенно случайно выскочил, вылетел, вырвался из уст Ивана Никифоровича, не желавшего оскорбить Ивана Ивановича. Да и что уж такого оскорбительного в этом слове? Иван Иванович сам не мог понять и объяснить, почему именно оно так вывело его из себя. Одно слово влечет за собой разрушительные последствия, перед которыми оказываются бессильными не только сами помещики, в недавнем прошлом приятели, а теперь смертельные враги, но и чиновники, и городские власти, и все окружающие. А в случае с Корнетовым ситуация усугубляется еще и тем, что камнем преткновения оказывается незнакомое, не произнесенное героем, неизвестное ему, но каким-то загадочным образом услышанное консьержкой коротенькое словечко – «zut». Здесь еще больше подчеркнута непроизвольность, немотивированность, странность случившегося. И главное – ничего не исправить в ситуации, когда голос слышится непонятно откуда и доносится до консьержки неизвестно как. Через Гоголя Ремизов усваивает, что «много есть неисповедимого в жизни, а самое загадочное «непочему» 12 . И когда Корнетов узнает, наконец, что означает слово «zut», ни понимания, ни облегчения не наступает. Молодой ученый, к которому обратился растерянный герой за разъяснениями, вспомнил пример из Пруста и, процитировав его, объяснил: «…ничего особенного, вроде «оставьте меня в покое» 13 . Даже если бы и произнес Корнетов это, может, странное, но ведь не оскорбительное и не ругательное «zut», – что с того? Что в этом слове было вызывающе враждебного, невыносимого для консьержки, ярость которой не смогли усмирить ни извинения, ни объяснения, ни угрозы и жалобы управляющему. Ее гнев, выплеснувшийся, как только «неизвестно откуда цыкнул «зют»», алогичен, иррационален и потому особенно страшен. Ремизов моделируeт художественную реальность, в которой сливаются книжные ассоциации и действительные впечатления, превращаемые в легенду, а совпадения и несовпадения с «первоисточником» оказываются знаковыми, они раскрывают особенности восприятия, понимания, трактовки гоголевского произведения, эхом отозвавшегося в парижском далеке. С одной стороны, разница между участниками событий, отделенных и пространством и временем, – разительная. Иван Иванович и Иван Никифорович – мелкопоместные малороссийские помещики, существование которых замкнуто бытом и бездуховно. Иван Иванович время от времени читает книжку, названия которой не помнит, потому что девка очень давно оторвала верхнюю часть заглавного листа, забавляя дитя. Корнетов принадлежит иной эпохе и иной культуре, он человек «книжный», и присуще ему «изощренно-мысле-чувство-словное восприятие мира». Он ждет нового перевода «Дон Кихота», предвкушая радость, наслаждение от знакомства с ним, читает житие Филиппа Иранского, изучает древнерусскую литературу, освоил глаголицу, словом, весь его мир – книга. Растительному, застойно-неподвижному существованию гоголевских героев противостоит (нет, все-таки не противостоит!) высокоинтеллектуальная жизнь персонажей «Каторжной идиллии». Дело в том, что оппозиция – духовное/бездуховное – не акцентируется, не осмысляется как все объясняющая, она не становится интерпретационным кодом. С безбытным, «книжным» человеком произошло примерно то же, что и с персонажами, бытом полностью ограниченными, замкнутыми. Значит, по логике ремизовского осмысления и переложения изначального гоголевского сюжета, дело не просто в личностном обмельчании, утрате героического духа и опошлении человека. Ремизова в данном сюжете интересуют иные аспекты, ситуация предстает для него более универсальной и онтологически значимой. Сатирический социальный пафос, при оценке Гоголя выдвинутый на первый план в эти же годы в метрополии (с опорой на традиции революционно- демократической критики ХIХ века), здесь умаляется, растворяясь в пространстве экзистенции. В ремизовском повествовании о «пламенном, выпавшем оттуда, зубатом, остром, как камушек, выскаливающемся «зют» совершенно отсутствует стихия комического, а ирония если и есть, то только трагическая. При этом особенно важны и интересны [ Pobierz całość w formacie PDF ] |